апреля 9, 2010 by admin

Vesti.Az продолжает рубрику «Атланты политики». Влияние фактора личности на историю общеизвестно. Величайшие события, происшедшие за все время существования цивилизации, прочно и заслуженно связаны с именами не менее великих людей.

В рубрике публикуются статьи, очерки, эссе, повествующие о жизни и деятельности мужчин - политических, государственных и общественных деятелей разных времен и народов, оставивших неизгладимый след в истории человечества.

…. Десятки лет подряд люди шарахаются от ужасающего слух слова «сионизм». Первоначально это слово пугало разве что избалованную супругу доктора Герцля. Сионизм Теодора Герцля, его предшественников и последователей заключался в следующем: один человек уговаривал другого дать деньги на то, чтобы послать в Палестину третьего. Разве не долг каждого иудея поселиться в Святой Земле?!

«Божий Промысел рассеял нас за грехи по всему свету. Искусственно приближать День Искупления – означает потворствовать Сатане»,- не унимались ортодоксы.

«Только Мессия имеет преимущество на существо Иудейского Царства. Не случается рукотворных удивительных вещей»- не отходили ортодоксы.

29 августа 1897 года в великом зале базельского городского казино под звуки увертюры из вагнеровского «Тангейзера» открылся Первый сионистский конгресс. Собравшиеся были нарочито роскошны: представители сильного пола - в темных костюмчиках и белоснежных галстуках, женщины - в вечерних платьицах. Большинство участников конгресса не имело за душой ни гроша. Герцлю понадобилось проводить все за собственный счет. Как исключительно на импровизированной трибуне возник боговдохновенный красавчик Теодор Герцль, зал стоя приветствовал его старым еврейским кличем «Иехи Гамалех!»- «Да здравствует Царь!».

Дедушка Теодора, Шимон, зять симлинского раввина, был именит как огненный поборник Сиона. Часто, сидя за его столом субботним вечерком либо в период пасхального седера, слышал от него мальчик повествования о народе Израиля в его стране, о Храме и его украшениях, о героях еврейского народа и их войнах в минувшем. Эти повествования, наверно, глубоко врезались в душу малыша и вызывали у него чувство гордыни и почтения к собственному народу. Когда он стал теснее молодым человеком, дошли до него антисемитская ругань и оскорбления недругов Израиля в Австрии и Германии, и переполнилась его душа гневом, и в дневнике обнаружилась грядущая запись: “Как ведь неразумны евреи, в случае если им предоставляется возможность переносить это и вовсе не силиться приобрести собственную свою страну”.

Когда Теодору исполнилось тринадцать лет, опекуны сделали ему пышноватое торжество “Бар-мицва”. Утром той парадной субботы он помолился в синагоге, где его вызвали для выполнения ритуала и чтения особенной мольбы “Мафтир”; глубоко врезалась ему в память праздничность и великолепие данной минутки. Дома, в период самого торжества, Теодор произнес обеспокоенную “речь” и в конце ее поклялся “остаться надежным еврейству в всех критериях и жизненных обстоятельствах”. И на самом деле, в том числе и в юности силился он сберечь данную приверженность. Когда, через 2 года опосля „бар-мицва”, он услышал из уст кого-то из преподавателей настоящей гимназии, в какой обучался, антисемитское объяснение понятия язычники, к коим, согласно его заявлению, относятся помимо прочего и евреи, был юной Герцль, гордившийся собственной приспособлением еврейству, в значительной степени оскорблен этим изъяснением не возвратился более в данную среднее учебное заведение, и опекуны перевели его в классичскую гимназию, коя кроме всего прочего более подходила его литературным наклонностям.

Свою специальную предрасположенность к литературе Теодор показал еще будучи четырнадцатилетним мальчуганом, как скоро сделал ученический кружок под именованием “Мы”. В уставе кружка говорилось, что рвение его членов — “обогатить наши познания методом написания небольших повествований и сказок… Темы можнож брать из ситуации, из пасхальной басни или же из ежедневных событий, хотя они практически постоянно обязаны быть облечены в изящную и приятную форму”. Склонность к литературе и любовь, теснее с ребяческих лет, “изящной формы” унаследовал Герцль, наверное, от собственной красавицы-матери, мягкой, уравновешенной и дивно вежливой барышни. От основателя он одолжил упорство, аристократическую наружность и отличительное искреннее качество одолевать преграды и неудачи. “Много моих кораблей выдали течь,”, — говаривал основатель, — и не взирая на данное, я вновь пускался в море, чтоб сражаться с волнами”.

“В Вене я исследовал юриспруденцию”, — писал Герцль в собственных коротких автобиографических статьях, — “участвовал во всех студенческих шалостях, носил цветную фуражку одной из студенческих организаций до того времени, покуда заключительная не приняла решение в 1 великолепный день, что с истинного времени и в последующем евреи не станут восприниматься в ее ряды как полноправные члены. Тем, кто присутствовал теснее в ее рядах было, из воспитанности, дано разрешение остаться. Я распрощался с юными аристократами и начал с уверенностью серьезностью заниматься. В 1884 году я получил ступень врача юридических наук и начал судебную практику у арбитра как бесплатный служащий. Работа сыскалась мне в каких-либо судах Вены и Зальцбурга. Понятно, что писал я более для театра, нежели для суда… Будучи евреем, я бы ни разу не сумел занять пост арбитра. Поэтому я расстался сразу и с Зальцбургом и с юриспруденцией”.

Поглощенный институтскими занятиями, Герцль не необыкновенно увлекался еврейской неувязкой. Он держался либеральных взоров и веровал, что тренда прогресса и гуманизма вынудят род людской отделаться от неправильных мыслей и от антисемитизма. Также как просвещенные евреи на западе, он высказывал мнение, что евреям явствовало бы ассимилироваться с культурой западных наций: “Хотя снаружи евреи гордятся тем, что они избранный палец, носящий кольцо, впрочем, данное кольцо так глубоко врезалось в плоть, что они счастливы были, как скоро данное кольцо сняли с их пальца. С данного этапа их долг — наверстать все упущенное в их развитии”, — так писал в те дни Герцль в собственном дневнике. «Если народы мира обеспечат данному наболевшему пальцу вероятность, в конечном итоге, шевелиться непринужденно, в отсутствии нажима и в отсутствии принуждения, как все иные члены в теле населения земли, только после этого он одолеет чувство давления, которое ему и уже стало только неопределенным напоминанием о прошедшем, плоть наполнит впадину, что оставило нажимающее кольцо, и палец начнет перемещаться непринужденно, резко и проворно, и приносить выгоду населению земли».

А в последствии сжигания пойдет грабеж (либо напротив), и бога вида Дюринга и его друзья выстроятся в очередь за награбленным, которого, явно, хватит и им. Реальное разрешение вопросца, отысканное Дюрингом — данное не что другое как восстановление гетто, другими словами, гетто, методически распланированного, как следует новенькому времени. Слова данные, прописанные германским научным работником и писателем за полста лет до распространения нацистской чумы, потрясли Герцля до причины и в острой критической статье, с ощущением неясного уныния, он сообщает в собственном дневнике: “Если этими гадкими словами… имел возможность воспользоваться человек такового острого разума и направления, как Дюринг, владеющий широчайшим научным образованием, то чего же ведь можнож ждать от черни, погруженной в невежество…” Сомнения стали пронизывать его юношеские верования, веру в прогресс, способный на крыльях принести избавление от недуга по фамилии антисемитизм. Несмотря на данное, прошло еще двенадцать лет, до того как Герцль абсолютно освободился от собственных минувших иллюзий, и в его сердечко созрело и налилось мощью национальное самосознание, приведшее его к истинному и единственному решению, что нет иного разрешения еврейской трудности, помимо творения еврейского страны.

Решающим событием, приведшим к крутому повороту в жизни Герцля и сиим, изменившим весь ход еврейской ситуации, появился процесс Дрейфуса. Начиная с 1891 года, Герцль был парижским журналистом немаленький венской либеральной печатные издания “Neue Freie Presse”. В ней он неустанно публиковал, не считая фельетонов, статьи о парламентской жизни во Франции, таковой, какой она представлялась в палате депутатов в бурбонском замке (Palais Bourbon) в Париже, в данной колыбели евро прогресса, на чьем знамени, еще в дни большой революции, были начертаны слова: “свобода, равноправие, братство”, коя была 1 государством, предоставившей евреям в 1791 году гражданское равноправие, Герцль не разов слышал вопли: “Еврейская свинья”. Даже в бурбонском замке произносились подстрекательские речи против евреев. А так как французские евреи были первыми в Европе, провозгласившими с восторгом еще двести лет тому назад о собственной патриотической лояльности Франции: “Франция, что 1 спасла вас от стыда Иуды, — она наш Израиль, горки ее — наш Сион, речки ее — Иордан наш: Будем употреблять живую воду из источников..:” И вот, невзирая на принесенные французскими евреями потерпевшие во фамилия данной иллюзорной отчизны, подрастало и усиливалось подстрекательство против евреев и в 1894 году достигло собственной кульминации в гадкой клевете против капитана Дрейфуса.

…День святого Валентина 1896 грам. ознаменовался колоссальным скандалом в неспокойном роде врача Герцля. Супруг возвратился домой за полночь, толкая впереди себя телегу с кипой новых, благоухающих типографским станком, книг. Пятьсот экземпляров застенчивой листовки, за авторством руководители рода, тяжело поместились в его офисе. Красавица-жена противилась царившим тут кавардаком и глупейшим оглавлением мужниной работы: книжку с заглавием «Еврейское правительство» станет в высочайшей ступени непросто реализовать.

Но Теодор не желал никого слушать. Жребий брошен, и нет на свете силы, способной повернуть сей день вспять. Вот теснее восемнадцать веков в отсутствии паузы нет вестей от Бога. Пора лично известить Его о пришествии Царства Божьего. Пришло время исполнить нескладное рождественское просьба: «через год - в Иерусалиме!». Восемнадцать веков еврей тосковал по утраченному Сиону, пришло время порадоваться и получить его снова. И пускай, чтоб уверовать в данное надобно, как минимум, быть одержимым. Не беда: люд Книги настолько ведь богат безумцами, что и гениями.

Герцль начал писать книжку и как скоро в краткий срок окончил ее, то захотел выяснить, что за воспоминание его статьи о разрешении еврейской трудности произведут на читателей. Герцль пригласил к себе 1-го еврея, корреспондента по специальности, по фамилии д-р Шиф и произнес ему: “Послушай-ка, друг, великие перемены случились в моей душе. Результат данных изменений — вот данная книжка (”Еврейское правительство”).

которую я писал деньком и ночкой. Во время работы над ней я был болен от кипучих переживаний. Теперь я ее окончил… Одно мне понятно — участь моя скрыта в ней…”И он с немалым беспорядком, немного часов кряду, стал читать собственному приятелю из книжки. Когда кончил, кинул на него тяжелый взор, проверяя сделанное воспоминание, и на самом деле, глаза приятеля наполнились слезами… Обрадовался Герцль на мгновение тому, что заметил; так как еврейская катастрофа обязана ошеломлять сердечко любого благородного жителя нашей планеты, и предложенное доскональное ее разрешение звучит довольно волнующе, разве сам он не хныкал, как скоро писал данное? Что поразительного, ежели его приятель, врач Шиф, также заплакал, услышав им прописанное? Однако он живо сообразил собственную оплошность; первопричина слез врача Шифа содержалась абсолютно в ином: слова Герцля о “еврейском государстве” вызвали мощное озабоченность Шифа о искреннем состоянии приятеля, и он открыто произнес ему: “Ты болен, мой дорогой, тебе важен покой, ты бы гораздо лучше прибегнул к доктору…” “Не к доктору я пойду”, — дал ответ Герцль — “а к Эдмонду Ротшильду, дабы доказать ему, что те миллионы, которые он раскидывает на пожертвования, идут вхолостую, ежели не станет заложен фундаментный монолит еврейскому государству”. “Не дай тебе бог устроить данного”, — воскрикнул на данное Шиф, — “Ротшильд посчитает тебя чокнутым или же плутом…” Несмотря на всю имеющуюся убежденность в верности программы, взбудоражили Герцля слова Шифа; он прикинул про себя: “Если таково эмоция ближайшего приятеля от “Еврейского страны”, чего же ведь можнож ждать от широкой публики в западной Европе?” Однако он живо пришел в себя, и его внутренняя убежденность всецело возвратилась к нему.

Вначале все было совершенно нормально. Его редкое воодушевление заразило почти всех его читателей, в чьих сердцах пламенело национальное чувство. Герцля засыпали потоком посланий со всех концов мира с пожеланиями и заявлениями о солидарности с ним. Один призыв тел из уст всех: “Будь управляющим нашего неуправляемого корабля!” Герцль был поражен таковым восхищенным резонансом масс: “Не ждал такового восхищения. Бесконечные собрания и отдельные личика настоятельно просят от меня перейти от бесед к делу. Итак, я обязан перейти к поступкам… Сегодня еврейское правительство теснее закончило быть мечтой одиночки, а стало мечтой масс”. В те дни Герцль не сомневался, что не во вред дела бы было, если б барон Ротшильд, знаменитый теснее собственной поддержкой еврейского поселения в Эрец Исраэль, встал бы во главе перемещения. После расстройства, которое принес ему Гирш, он пробует еще захватить сердечко барона Эдмонда Ротшильда. Восемнадцатого июля 1896 года, через немного месяцев в последствии опубликования “Еврейского страны”, он встретился с бароном в его парижском замке. Он пробует выдать объяснения барону что же касается собственной программы, хотя заключительный глух к нему. Как теснее говорилось, Ротшильд опасался всякого политического перемещения и будучи символом с гнилым турецким режимом, крепко колебался, возможно ли станет сделать вывод с ими уговор. Кроме того, он боялся, что обширное распространение колоссального намерения Герцля, вероятно даст почву групповому переселению, “до 100 пятидесяти тыщ нищих”, согласно его заявлению, “а я не имею полномочия содержать это количество жителей нашей планеты. Может быть Вы, врач Герцль, сможете устроить данное?” — задался вопросом барон с издевкой. — “Чего ведь Вы от меня требуйте?” “Простите”, — дал ответ Герцль, — “Вы заблуждаетесь, я ничего не прошу у Вас. Хотел Вам лишь уяснить вероятность трудится с нами сообща, желал уяснить Вам основную сделку в великом фирмы… Хотел передать Вам управление всем делом, а лично отступить от всего. Но когда Вы отрицаетесь, то мне необходимо выискивать иного пути. Я пойду к народу…” Итак, Герцль принял решение приступить к организации этнических масс. Он стал готовить съезд сионистского конгресса.

Путь к созыву сионистского конгресса был усеян шипами. Центр противодействия присутствовал в Париже. Барон Ротшильд, как знаменито, боялся публичности сионистских стремлений. Он беспокоился за судьбу личных поселений в Палестине и поэтому хотел, при помощи Ховевей Цион, отговорить от роли в конгрессе. Приближенные барона намекали с опасностью, что в случае если конгресс состоится, то именитый благодетель может остановить собственную работа в Палестине. Герцль хотел утихомирить разбушевавшиеся страсти, выделяя, что его программа решительно не ориентирована против турецкого режима. Больше того, дела меж ним и турецкими властями были абсолютно обычными причем даже дружественными. “Правители и их советчики знакомы с сионистской програмкой. Я абсолютно искренно общался с турецкими муниципальными дельцами, и они не сыскали в ней ничего скверного. Несмотря на данное, они ни за которую стоимость не дают согласие реализовать нам Эрец Исраэль как самостоятельное страна, но, как страна под властью Турции (имеет возможность, как Египет), можем мы обрести территорию наших праотцов”. Несмотря ни на какие изъяснения, ушли почти все из “Ховевей Цион” от роли в конгрессе. Намечалось провести конгресс в Мюнхене, но мысль данная привела в кошмар ассимилянтов из мюнхенской общины и их раввинов-”патриотов”, и они объявили уверенный неповиновение как против лично программы, но и против конгресса, которые работают “распространению лицемерных мыслей о иудействе. Герцль яростно нападал “протестующих”, но, чтобы не попортить торжественного открытия конгресса, принято решение было перенести его на 29-31 августа 1897 года в Базель, в Швейцарию.

Для того, чтоб конгресс удачно состоялся, Герцль обязался работать в отсутствии паузы. Конгресс подобрал сообща весь великий лагерь сионистов в мире для свершения финала народа еврейского из Диаспоры. Он сделал все орудия, нужные для “существа в Эрец Исраэль отчизны еврейскому народу” (базельская программа). Совершенно правосудно писал Герцль в те дни: “Если бы надо было подвести результат базельскому конгрессу одним кратким предложением, я бы произнес: в Базеле я сделал Еврейское правительство!” Восторженные вести, распространившиеся по всему миру о триумфе еврейского сионистского конгресса, укрепили в сердцах народа веру, что час избавления недалёк. В те дни повествовали о одном раввине, коему, чтоб охладить его восторги от выходы в свет Герцля, произнесли, что заключительный — совершенно не религиозный человек. На данное раввин дал ответ отрадно: “Счастье мое, кто он таковой; иначе, если б он был к тому же верующим, я бы теснее бежал по улицам и объявлял, что он Мессия”.

На малюсеньком и ветхом пароходе отплыл Герцль и сопровождающие его люди в Эрец Исраэль. В Яффо он слышал орудийный фейерверк в честь кайзера Германии. Первым делом он принял решение приехать в Микве Исраэль и Ришон ле-Цион, так как назавтра, он обещал идти по стопам данной дорогой в Иерусалим. При посредстве британского священника Гехлера, кого-то из первых его почитателей, рассказал Герцль свите кайзера, что назавтра, в честь кайзера, он появится в Микве Исраэль. Таким образом, как скоро назавтра проезжал кайзер верхом на лошадки, в сопровождении грандиозного знатного эскорта, он рассмотрел Герцля в массе у заезда в Микве, остановился, ко повальному переполоху, пережил ему в приветствии руку со словами: “Как поживаете, врач Герцль?” “Спасибо, Ваше Величество! Я странствую по стране. Как прошла путешествие Вашего Величества по сей день?” “Жарко довольно”, — дал ответ кайзер, — “и у державы превосходное будущее”. “Однако, пока же она больна”, — увидел Герцль. После размена еще парами слов о делах державы, кайзер снова пережил руку в прощании. Эта сцена разговоры кайзера с Герцлем потрясла находящихся вокруг.

Второго ноября 1898 года в Иерусалиме, Герцль и возглавляемая им сионистская делегация были предприняты кайзером. Герцль произнес прежде него 1 из собственных гораздо лучших речей. Кайзер выслушал все с великим энтузиазмом, но обнадеживающего ответа, которого так выжидал Герцль, не поступило. Из пострадавшего неудачу обращения к Германии был Герцлем изготовлен вывод: коль скоро Германия не пытается посодействовать — понадобиться приступать к Англии. Последней светит быть архимедовой точкой “сионистского рычага” в государственном восстановлении евреев. Беспредельная лояльность души и тела сионизму приводит к тому, что его положение в венской печатному изданию, от работы в какой находится в зависимости его существование, делается непрочным. В душе его шевелятся опаски: что станет с его семьей, коль скоро его уволят в связи брезгливого дела к работе в печатному изданию. Почти все имеющееся время он дает перемещению.

Английские правительственные верхи обычно были опытными переговорщиками. Англичане предложили Герцлю планы нескольких земель, где, считают они, евреи имели возможность бы развести огонь государственного источника: Кипр, Синайский полуостров, Египетская Палестина и африканская Уганда.

Детальное обсуждение любого из данных планов повергло оптимиста Теодора в печаль. Кипр был и в отсутствии того перенаселен греками и мусульманами. Синайский полуостров требовал количественно другой ирригации пустыни. На предложение поселиться в Египте Герцль вовсе возразил: «Мы не пойдем в Египет - мы там теснее были». Угандийский план представлялся наиболее жизненно способным, но и он с течением времени был кроме того не признают: первопричина скрывалась не столько в внезапном противлении сионистов. Белые поселенцы Восточно-Африканского побережья не приветствовали перспективу еврейского соседства.

Герцля выручила самовлюбленность: его любовь к себе и собственному делу была настолько великовата, что просто не имела возможности не заболеть находящихся вокруг. Когда все в отсутствии исключения сочли Герцля сумасшедшим, руководящий раввин Вены скептически пожал плечами: «Как знать, Теодор, а может, Вы - избраны Богом…» Герцль снисходительно заулыбался в ответ: разве он когда-нибудь колебался в своей исключительности? Теодора лишало колебаний зеркало: данное происходило любой разов, когда в нем отражалось смуглое личико изящного, черноглазого, изящного, наверняка Бог, еврея с великолепной, царственно-курчавой бородой, походившего на старинного ассирийского владыку. Впечатлительный Фрейд согласовывал, якобы видел во сне данного поразительного жителя нашей планеты ещё еще до их встречи.

Теодор был на самом деле слишком украшав. Теодор умел уговаривать. Очаровательная модница Юлия не смогла устоять перед его величавым притягательностью. Они проговорили весь вечер и всю ночь. К утру у их завершились темы для бесед, и во избежание конфуза, Теодор предложил ей руку и сердечко. Юлия тотчас дала согласие. Женитьба на наследнице нефтяного магната решала почти все трудности. Теперь ему предоставлялась возможность, не утруждаясь, заниматься возлюбленным делом - литературой. У Теодора и Юлии появилось четыре деток - 2 отпрыска и 2 дочери.

Но вечность не прощает нарушителей её незыблемого хладнокровия. Сыновья Теодора - 1 за иным - сведут счеты с жизнью. Старшая из дочерей скончается от передозировки героина. Младшая - погибнет в нацистском концлагере. У Теодора и пережившей его на 3 года Юлии ни разу не станет внуков.

Незадолго до собственной погибели Теодор Герцль предпринял опасное поездка из Вены в С-Петербург. Отправляясь в Российскую Федерацию, Герцль не в отсутствии причин полагался на триумф данной миссии. После кишиневских погромов и погибели наиболее пятидесяти тыщ евреев монаршее правительство обязано сделать исключение. У российских нет иного выхода: изо дня в сутки европейская пресса клеймит стыдом черносотенную Русь.

Герцлю предстояли 2 встречи: с либералом, «ином евреев» Витте и кровавым реакционером-«погромщиком» Плеве. Аудиенция у королевских министров открыла Герцлю глаза на практику имперского византийства. Витте цинично предложил Герцлю смириться с трудной жизненной ситуацией русских остъюден. Замешанные в сутенерстве, бунтарстве и ростовщичестве, они не в состоянии вызывать к себе жалость. Казалось, министр пытался извлечь выгоду из заморочек, появившихся у Плеве по вопросу кишинёвскими событиями, и чаял быстрое снижение неприятного конкурента. Сам Плеве, наоборот, был честен и искренен: «Будь я евреем, то, вероятно, также бы был недругом правительства». Плеве брал с Герцля слово, что еврейские социалисты не будут принять участие в наступающих беспорядках, и с свойственной ему прямотой одобрил: невзирая ни на что сионизм в Российской Федерации станет запрещен. Спустя год Плеве погибнет от рук террористов, и еврейские погромы вспыхнут с свежей, диковинной в том числе и в годы его правления, мощью.

В погибели Теодора Герцля конкретно выслеживается «российский отпечаток»: предпосылкой большого количества его неудач и разочарований исходили от Российской Федерации и её подданных. Турецкий султан, например, отрекся заявлять о передаче евреям Палестины, выразив опасения недовольства российского повелителя и российской Церкви, не хотевших отдавать иудеям православные святыни Иерусалима.

Едва Герцль очутился в ловушке - меж отказом султана и контрпредложением британцев обрести в обмен обетованной Палестины территорию африканской Уганды - «российские» депутаты восстали и хотели сдвинуть вожака. У их ничего не вышло, - предводитель предпочел уйти сам. Его самочувствие было подорвано ссорами с российскими сионистами и вести из королевской РФ о еще одних еврейских погромах.

- Шутите, врач?!- смутился парень.- Отец воспретил мне разговаривать с Вами. Он заявляет: ежели отправишься вслед за врачом Герцлем, пламенная геенна съест тебя.

- Ваш основатель прав частично. Во время моей заключительней путешествия в Святую территорию, я побывал в аду и ознакомился с его достопримечательностями. Жалкое зрелище, заявлю я вам. Поверьте: коль скоро последуете за мной в Палестину, я сделаю вам встречу с данным местом и, уверяю, вы вернетесь оттуда к папеньке живым и здоровым. По рукам?

- Совершенно правильно, мой мальчик! - заулыбался Герцль.- Геенна пламенная: место на окраине Иерусалима, старая свалка недалеко от Навозных ворот. Когда-то, уже давно, здесь сжигали городской мусор. Теперь не делают в том числе и данного. Оттого тут постоянно эта жуткая вонь!